?

Log in

No account? Create an account

Это было давно

                                    
                                      Вера и Надя

Надя – сестра Веры - появлялась в Вериной квартире не часто. Она была, как будто из другого мира, не Вериного богемного, и не того, к которому принадлежали их старшая сестра, Люба и мама Анна Александровна - хитровато-практичного, уверенного, что их мир – самый правильный мир. Надя как будто сошла с экрана фильма «С лёгким паром» и на самом деле была Барбара Брыльска, стройная, светловолосая прекрасная девушка (ни за что не скажешь, что ей уже сорок лет) в модной, «фирменной» одежде.

Она работала в школе учительницей украинского языка и жила недалеко от своей школы, в центре города, в коммунальной квартире старого дома без удобств. Поэтому приезжала в наш заводской посёлок раз в неделю, помыться по-человечески в ванне. А так как у Веры состояние ванны было в соответствии с возрастом самого дома, то есть, ещё глубоко довоенное, то Надя предпочитала бывать с этой целью в квартире другой сестры, Любы, где кроме Любиной семьи – мужа, дочери и матери, Анны Александровны, жил ещё, снимая комнату, иностранный студент из какой-то англоязычной африканской страны. Студент этот был, правда, не очень-то студенческого возраста, ему было уже сорок лет, и учился он в техникуме.  По-русски он уже умел объясниться и рассказывал, что в его стране пришла к власти другая партия, не та, к которой он принадлежал, поэтому ему пришлось уехать в дружественный Советский Союз, а так-то и не задумался бы учиться – у его отца прибыльная спичечная фабрика. Он - единственный претендент на семейное дело – старшие братья давно  хорошо устроены – один работает в Великобритании, другой – в Федеративной Германии. Имен у «студента» было, по его словам, много, но он предпочитал то, которым его звала мама: Ока, с ударением на первый слог.

Read more...Collapse )

В квартире бабушки и тёти частенько «паслась» и Верина дочка, тем более, что двоюродная сестра была почти такого же возраста, чуть старше. Девочки забавлялись тем, что Ока, хотя и умел говорить по-русски, но многие звуки не выговаривал правильно, и с нетерпением ждали, когда Ока поужинает, и можно будет спросить: «Ну, что, Ока, нажрался?» Чернокожий жилец благодушно отвечал: «Насрался, насрался!»

В стране Оки правящая партия оставалась всё той же, что вынудила его уехать в СССР на учёбу, а учёба в техникуме подходила к концу. Ока стал подумывать, как продлить пребывание в стране развитого социализма. Как вариант – поступить в институт и продолжать учиться. Но были и другие варианты.

На какое-то время я потеряла из виду размеренный быт этого семейства. Я уехала из города и вернулась через год. У меня родилась дочка, и родительские заботы полностью заместили другие интересы.

Но как бы то ни было – я снимала комнату у Веры, туда я с годовалой дочкой и вернулась, так что волей-неволей была в курсе событий этой семьи.

После первых нескольких дней после приезда, когда мы с дочкой понемногу вошли в новый ритм нашей жизни, я всё чаще становилась объектом откровений Анны Александровны, Вериной матери. Анна Александровна была женщина строгая, имела чёткое представление о правильности жизни и категорически не приветствовала любые отклонения. Свою дочь Веру она осуждала за вольное времяпровождение: мало бывает дома, всё какие-то встречи, друзья, помогает кому-то.

Вера могла привести с базара торговку цветами, которой негде было переночевать. Они случайно разговорились, и Вера радушно предложила ей свой кров. Торговка наутро в благодарность оставила Вере несколько крохотных букетиков.

В другой раз Вера привела к себе переночевать женщину с маленьким ребёнком, с которой познакомилась на пригородной автобусной остановке, возвращаясь из пионерского лагеря от своей дочки. Им тоже негде было переночевать в чужом городе, а за каким делом они явились - неизвестно. Известно только, что наутро Вера ушла на работу, оставив постояльцев ещё спать, а когда вернулась, то обнаружила, что всё, что возможно было найти в её нехитром хозяйстве более или менее привлекательного, было украдено, в том числе и чужое зимнее пальто, которое там держала летом  в полупустом шкафу одна из многочисленных Вериных знакомых, проживающая в общежитии. К слову, эта знакомая в меру посочувствовала Вере по поводу ограбления, но потребовала, чтобы Вера ей выплатила стоимость пальто. Вера выплатила.

По просьбе одного сотрудника нашего конструкторского отдела Вера ненадолго пустила пожить к себе в комнату (вторая комната всегда была занята жильцами) молодую женщину Надю с очень экзотической историей. Надя была помощницей укротителя тигров в нашем цирке, и жила с ним, потом между ними случился разлад, и ей пришлось уйти и с работы, и с места жительства. Знакомый – наш сотрудник, каким-то боком был ей приятелем и нашёл ей временное пристанище – у Веры.

В то время у Веры разворачивался бурный роман. Она очень увлечена была развивающимися отношениями, но, не задумавшись, пригрела Надю. Которая оказалась истинной змеёй и на глазах у Веры тут же принялась отбивать кавалера. Надя была моложе, свежее и экзотичнее и кавалер послушно потянулся. Вера, хоть и очень страдала, не препятствовала процессу – насильно мил не будешь, как она решила. Надя вскоре съехала от Веры, теперь роман бурно развивался уже у Нади, но к Вере она продолжала приходить и даже иногда ночевать. Это меня страшно возмущало: ведь есть же предел человеческому, особенно женскому терпению и терпимости! А Вера старалась не показывать своей горечи от такой «благодарности» за своё доброе отношение к человеку.

По всему этому я вполне разделяла настрой Анны Александровны относительно Вериного образа жизни. Да, широкая душа. Да, добрая натура, отзывчивая ко всем. И я вставила замок в свою дверь, чтобы, по крайней мере,  обезопасить своё имущество на случай всяких непредвиденных обстоятельств.

Освоившись со мной, Анна Александровна поделилась домашней драмой. Её красавица Надя вышла замуж за Оку. Я уже знала об этом от Веры, которая лишь вкратце сообщила мне, что свадьба состоялась без мамы, от неё скрывали. Что роскошный свадебный наряд прислали для Нади братья жениха. Что на работе в школе Надю подвергли жёсткой обструкции, подозревая в ней предательницу Родины. Тем более, что молодые поехали в длительное свадебное путешествие, включающее страны, где обосновались Окины братья:  ФРГ, Великобритания. А известно, что настоящие патриоты так не поступают.

Анне Александровне всё-таки пришлось узнать об этом через пару месяцев. Ока стал жить у Нади. Для Анны Александровны это был удар. Она была в полном недоумении: понятно, что Ока пленился Наденькой, когда она,  розовая и свежая, выходила из ванной, что конечно разжигало все первобытные инстинкты Оки, который «корявый, маленький, хромой, весь коричневый, нос – во! губы – во!» Но как она могла! Что её заставило!? К тому же, или вообще во-первых, Ока иностранец, стало быть не пара для порядочной девушки. Конечно с этих пор никаких контактов, никаких ванн для Нади с Окой уже не могло быть в квартире Анны Александровны.

Молодые вернулись из свадебного путешествия и первое время были заняты тем, чтобы «оправдать», как тогда говорили, поездку. То есть перепродавали кое-какие вещички, купленные «за бугром». В частности, они привезли оттуда такую диковинку того времени, как несколько карманных калькуляторов. Их с целью дальнейшей перепродажи подарил им один из зарубежных братьев, который работал на фирме, производящей эти калькуляторы.

Но тут возникли сложности. Калькуляторы очень бы пригодились амбициозным молодым людям, пишущим, например, диссертации, для ускорения расчётов, но были для них слишком дороги. А пожилым остепенённым мастодонтам, у которых свободные денежки водились, калькуляторы казались ненужной безделкой.

Однако и эта проблема как-то рассосалась. Наступили семейные будни. Они оказались таковы: в их небольшую семейную комнату стали ежедневно приходить Окины земляки, чтобы обсудить насущные дела. Наде в это время надо было готовиться к урокам, но приходилось принимать гостей и терпеть их бесконечные разговоры, да ещё и сопровождаемые национальной музыкой. Супруг же ожидал существенных доказательств Надиной любви, которые должны были выражаться в наступившей беременности. Увы, беременность не наступала. Надя считала, что дело в муже, а тот, напротив, был убеждён, он-то хоть куда муж! И причина ему ясна! Время от времени он начинал шагать по комнате и сурово предъявлять обвинения: «Надежда Яковлевна! Вы меня не любите и не хотите от меня ребёнка! Я думаю, нам надо разойтись».

Надя не знала, как его убедить, что это не так. Желала, но не могла забеременеть. Развестись она тоже не могла себе позволить, хотя очевидные минусы брака уже существенно осложняли ей жизнь, потому что своим замужеством с Окой она уже пошла наперекор общественному мнению, и столь скорый развод окончательно подтвердил бы правоту коллег, подозревавших Надю в том, что её намерения в этом союзе были корыстные, а брак был всего лишь способом проехаться за рубеж Родины и прибарахлиться.

Надя лихорадочно думала, как быть. И нафантазировала оригинальный выход из положения. Она обратилась к Вере. У Веры много самых разных знакомых, если хорошо постараться, то кто-то непременно найдёт чернокожего кандидата на роль заместителя Оки в качестве производителя. Главное для Нади – родить чёрного.

Вера была в шоке. И даже поделилась со мной, хотя не в её привычках было откровенничать. Мне она рассказала как о совершенно немыслимой фантазии сестры, которая нажимала при этом на Верину неблагодарность – ведь сама Надя так помогала Вере в случаях даже на грани нарушения закона. Вера, которая сама всегда без рассуждений бралась помочь и чужим людям, была глубоко расстроена, что не знает, как переубедить Надю и чем ей помочь.

Со временем, казалось, течение жизни заслонило эту экзотическую проблему. Вера, такая на вид безмятежная, даже сонная, постоянно была в центре самых разных событий. Она уже прочно зарекомендовала себя в качестве одной из ведущих актрис Народного драматического театра. Мы – сотрудники – бывали и на спектаклях. Все отмечали, что Веру невозможно узнать на сцене – полное преображение в роли. Определённо она была очень способная. Репетиции, празднования удачных спектаклей, сотрудничество с несколькими редакциями, которые охотно заказывали ей статьи – у неё получалось работать внештатным корреспондентом. Появился некоторый дополнительный заработок. Но всё это, как всегда, исчезало почти сразу – друзья как-то чутко улавливали, что у Веры есть деньги и, стало быть, еда. В такие дни входная дверь так и хлопала. Тринадцатилетняя Верина дочь могла крутиться тут же среди постоянно что-то празднующих друзей, а порой уходила к бабушке.

Неизменно появлялась и «циркачка» Надя то с тем самым отбитым у Веры кавалером, то одна, присматриваясь, видимо, к следующим кандидатам. Я её встречала всегда с молчаливым негодованием. Вера - в компенсацию за мой негатив старательно проявляла приветливость.

В тот вечер, когда разошлись все гости, Верина дочь ушла к бабушке, я полусонно мыла посуду, которая ожидала меня на столе, пока я укладывала спать свою дочь, а Вера собиралась в ночную смену на завод – её как раз направили по разнарядке в штамповочный цех, где всегда был дефицит рабочих, - Вера между прочим обронила: «Тут придёт Надя со своим… другом, так что ты не волнуйся». Я просто-таки проснулась. Как – целый вечер эта циркачка тут торчала и опять придёт, да ещё с… «другом», то есть с Вериным бывшим «кадром»! 

Я возмущённо прокомментировала бессовестность некоторых людей, которые нахально пользуются  Вериной добротой, попутно делая подлости.

Вера молчала. Она как-то не торопилась уйти, хотя ей давно пора было на смену. Я собирала домытую посуду, и в это время раздался звонок в дверь. Вера открыла, и на пороге показался…негр. Вера сказала нам обоим «Вот. Познакомьтесь».

Тут до меня дошло, что речь шла не о циркачке, а о сестре Наде и, очевидно, Надя с мужем просто собирались воспользоваться ванной. Они и раньше приезжали, но я никогда с ними не встречалась, - как правило, мы с дочкой рано ложились спать.  Я извинилась перед Верой, объяснила, что неправильно её поняла, думала, что придёт циркачка с ухажёром, а оказывается это Надя с мужем, да в конце концов, это Верина квартира, а я всего лишь жилец и не должна была высказываться вообще. Вера прослушала и только пояснила, что Надя придёт попозже.

Я отправилась к себе, размышляя, до чего же Анна Александровна пристрастна. Описывала мне Оку как Квазимодо какого-то.  А он совсем не такой. Я отметила, что негр был совсем не «корявый»! Во-первых, он стройный и высокий. Во-вторых, он совсем не хромает. И, наконец, он просто красавец! Ничего не «нос – во!, губы – во!» Нос изящный, я бы сказала, породистый. Губы – обычные губы. Глаза очень выразительные. А насчёт «коричневый» - он скорее чёрный, как армейский сапог. Вот это – да. Но это как-то ничуть его не портит. И вообще, Надю можно понять – в такого можно и влюбиться, пожалуй.

Я притворила дверь в нашу комнату и быстро заснула.

Проснулась я от ужаса. Ужас охватил меня ещё во сне, а проснувшись, я услышала тихое позвякивание связки ключей, оставленных, как обычно, в замочной скважине двери. Что это? Некто пытается незаметно войти в комнату ко мне, чтобы…что?!

Что делать? Сон быстро слетел, а паника не давала мне сообразить, как правильно поступить. Маленького светильника у меня не было, а общий выключатель был только возле двери. В тёмное время, когда надо было подойти к дочке, я пользовалась фонариком. Дрожащими руками я накинула халат, включила фонарик, подошла к двери и резко рванула дверь на себя. Дверь моя закрывалась очень плотно, и чтобы сразу открыть её снаружи, надо было хорошо на неё навалиться, а изнутри – резко рвануть на себя.

Свет моего фонарика упёрся в обнажённые глянцевые чёрные мышцы вечернего гостя. Стараясь выглядеть спокойной, я спросила: «Что вы хотите?» Он отвечал что-то непонятное, а я пыталась сообразить, чего от него можно ожидать. По выражению лица белого человека я, скорее всего, поняла бы – то ли он сгорает от похотливой страсти и сейчас набросится на меня, то ли он просто интересуется, который сейчас час. Выражения чёрного лица я не могла разгадать. Однако решила придерживаться невинной версии, тем более, что нечто похожее на «время», мне показалось, прозвучало. Я отвечала, что будильник я ему дать не могу, он мне самой нужен, а если он боится проспать, то пусть включит радиоточку в комнате и в шесть часов утра она заработает и его разбудит.

Несмотря на всё своё старание выглядеть спокойно, я с нарастающей паникой думала, что надо как можно скорее закрывать дверь, потому что… там, в нижней части его живота, куда я и смотреть-то боялась, - проверить, там-то он одет или тоже всё голое, как сверху – вдруг он сочтёт это разглядыванием, интересом с моей стороны, и это побудит его при этом к неким действиям, а там что-то уж очень подозрительно прыгало!

И вдруг, в то время, когда он снова заплёл какую-то невнятицу, я догадалась, что это не что-то подозрительное там вздрагивает у него внизу, а это луч моего фонарика в дрожащей руке мечется по чёрному телу. Мне стало так смешно! Просто истерика накатила! Я, едва не рассмеявшись в голос, добавила: «Больше ничего не могу вам сказать». И захлопнула дверь.

И сразу чуть не взвыла от досады: ключи-то остались снаружи! Ведь надо было ключи вынуть и запереться изнутри! А я не догадалась.

Зато он, видимо, понял тот факт, что ключи оставлены снаружи, а я не заперлась, как намёк на возможное дальнейшее развитие событий. И спустя несколько минут возобновил попытки открыть дверь. На этот раз он не звенел ключами, а тихо толкался в дверь. Но дверь была…, какая надо дверь! Её так просто было не одолеть. А навалиться, как это делала каждый раз я, он не догадывался.

Я со своего дивана видела негаснущую полоску света в прихожей и затенения от его ног у самой двери и думала, что теперь уж я точно не засну. Но лишь он прекратил толкаться ко мне, потом удалились ноги, а вскоре погас там и свет, я крепко заснула.

Утром мы с дочкой быстро собрались, не особо задумываясь о госте, и ушли, а тот продолжал почивать.

Дочка – в садик, я – на уборку территории парка. Вот так было в те времена. Инженерный корпус – кто на стройку, кто в колхоз, кто в цех, а кому и на уборку повезло. Мне и впрямь повезло. Мы некоторое время посгребали опавшие листья, а примерно через час довольно весёлой работы нас всех отпустили. Я радостно бросилась восполнять хозяйственные нужды – по магазинам. И на свою долю мне повстречалась Вера, возвращавшаяся с ночной смены. Я быстро излила на неё все впечатления прошедшей ночи. Вера в своём духе что-то промямлила, что никак нельзя было принять ни как сочувствие, ни как что-то противоположное.

Купив что мне надо было, я занесла покупки домой. Услыхала, что Вера оживлённо разговаривает с гостем. Правда, слов было не разобрать, да и недосуг мне было вслушиваться, я побежала за дочкой в садик. Когда мы вернулись домой, там было уже тихо, пусто, только на столе в Вериной комнате белела записка. Я сразу увидела, что «буквы не по-русски написаны на ней».

«Любопытство – моё второе имя», как говорится. Я даже не то что краем глаза, а буквально руками и ногами готова была погрузиться в этот текст. Однако… записка была написана по-французски. И начиналась она с троекратного «мерси», а закачивалась подписью автора «Демилло».

Вот это да! Демилло - уж явно не Ока, как бы много имён у него ни было – ведь Ока-то англоязычный!

Стало быть, чёрный «заместитель» для зачатия ребёнка всё же нашёлся, но Надя, Верина сестра, не решилась или не смогла прийти в условленное время.

Претендент был явно настроен на любовное приключение, и, должно быть, пытался в моей комнате его всё же осуществить? Однако его ждала неудача.

Интересно, а за что тогда Вере три раза «мерси»?

Это было давно

                                        
                                                  Тони

Я прошла по неширокому проходу и заняла своё место, почти в хвосте самолёта. У окна, глубоко вжавшись в кресло, уже сидел худощавый мужчина.

Я только что попрощалась с любимым и мало обращала внимание на окружающих. Мысленно перебирала слова, движения, взгляды его, свои. Обдумывала дальнейшую жизнь. Скорее всего, это наша последняя встреча. Мне придётся принимать серьёзные решения, может быть, самые серьёзные в жизни. Так. Лететь мне до Москвы недолго, час – чуть больше. Можно попробовать представить себе развитие разных вариантов своей дальнейшей судьбы.

Стюардесса по-деловому предложила пристегнуть ремни и не отстёгивать. Прилетим скоро! Почти одновременно с её словами загорелись те же самые слова и на табло. И ещё «Не курить» Ну, меня, некурящую, это вообще не касалось. Почти машинально я пристегнула ремень.

В это время забеспокоился мой сосед. Вообще-то он давно суетливо крутил головой, хотя самолёт ещё и не начинал двигаться, и вокруг вроде ничего не менялось, чтобы так оглядываться. Сосед встревожено указал на мой ремень безопасности: - «Вы пристегнулись!» - «Конечно», - ответила я и рукой указала на светящееся этим указанием табло. Он с жаром продолжил: - «Что вы, я никогда не пристёгиваюсь в самолёте! Я сам в этой системе работаю и знаю что тут почём! С чего это нам, например, сначала полёт откладывали, а потом и самолёт заменили?!»

Read more...Collapse )

Я, надо сказать, поглощённая своими прощаниями, вообще не обратила на это никакого внимания. Да и полёт-то отложили, как мне представлялось, совсем ненадолго. Поэтому довольно безразлично ответила: «Ну, сказали же = по погодным условиям!»

«Ага!» – возразил он. – «Уж я-то знаю эти погодные условия! Какая-нибудь неисправность была, которую так и не смогли устранить!»

Я опять спокойно ответила: «Ну и ладно! Ведь самолёт-то заменили!»

Этим только добавила соседу горячности. «А вот не факт, что этот самолёт исправен! Что ж он, не задействованный в рейсах, стоял? Наверняка тоже куча неисправностей! Да у нас вообще нет полностью исправных самолётов! А, кстати, вы знаете, что самые опасные моменты в аварийном отношении это взлёт и посадка самолёта? Вот сейчас, сейчас, когда он начал двигаться, разгонится, а потом при взлёте… всё может случиться! Самолёт может, не набрав ещё высоты, просто развалиться в воздухе! И тогда ремень безопасности представляет прямую угрозу! Он просто перерезает человека пополам! А теперь скажите, приятно вам будет, если верхняя половина вашего тела, например, повиснет на проводах, а нижняя, скажем, - на дереве?!»

Я, отвлекаемая от важных раздумий, отреагировала с досадой: «Мне будет безразлично!»

Наш самолёт тем временем разгонялся, стюардесса разнесла леденцы и напитки. Сосед резко нырнул куда-то под сиденье, вытащил сумку и вынул из неё бутылку вина с синим штампом на красивой этикетке. И, открыв её, практически не спрашивая меня, нацелил горлышко к моему стаканчику из-под напитка. Я, повысив на этот раз голос, возразила. Он удивился – «Вино хорошее! В ресторане взял». Но, впрочем, не настаивал и быстро принялся индивидуально заполнять и опустошать свой стакан.  Выполнив свою программу, он известил меня: «Я закурю с вашего разрешения». Я опять возразила: «А я не разрешаю!» Он: «Я всё равно закурю!» - «А я позову стюардессу!» Бедняга понурил голову, и от безысходности принялся допивать остатки вина.

Мы оба замолчали. Вскоре он сонно засопел, скособочившись в своём кресле. Я справилась с раздражением от этой словесной перепалки и, наконец, смогла погрузиться в свои размышления о будущем. Самолёт летел в Москву.

Не успела я обдумать и один вариант своей будущей жизни, как самолёт стал приземляться. Я глянула на соседа. Он осел в кресле совсем низко, голова - почти на подлокотнике. Вот же, нагнал на меня страху и отключился, поганец!

В это время я почувствовала, как с другой стороны, слева от меня, с кресла через проход, кто-то взял меня за запястье и потянул мою руку к себе. Онемев от такой бесцеремонности, я оглянулась налево и увидела потрясающе красивого светловолосого «мэна» в невиданно элегантной светло-бежевой замшевой куртке, который внимательно посмотрел на часы на моей руке и, ознакомившись с показателями, аккуратно положил мою руку обратно на подлокотник.

Сказать было нечего. Мне вернули всё моё, не нанеся никакого ущерба. Самолёт тем временем остановился, и пассажиров пригласили на выход. Мы все дисциплинированно вышли в проход и стали медленно продвигаться к выходу. Только мой сосед мирно посапывал в своём кресле. Я не стала его беспокоить в мстительной надежде, что его отвезут куда-нибудь в дальний ангар.  Красавец в замше оказался за моей спиной. Он склонился к моему уху и вполголоса с какими-то интимными нотками проговорил: «До чего вы своего соседа довели!»

Я, поддавшись обаянию этого бархатного голоса, тихо ответила, что наоборот, это сосед старательно меня доводил и просто устал от своих стараний.

Из самолёта мы с красавцем вышли уж если не друзьями, то, во всяком случае, взаимопонимающими попутчиками. По дороге к багажному залу он спросил меня, не москвичка ли я, и, услышав, что нет, вроде даже обрадовался. «Я вообще не люблю москвичей». Я удивилась, сказала, что бываю нередко в Москве и не нахожу, почему их можно не любить. Тут он опять проявил радость по поводу того, что я в Москве не впервые и, конечно, смогу ему помочь там сориентироваться. Я замялась, сказала, что сама я ориентируюсь в метро с помощью указателей, так же может поступить и он. А мне на Киевский вокзал надо, мне дальше ехать на электричке. Но он прямо-таки умолял не бросать его в этом огромном враждебном со всех сторон городе, он непременно заблудится, не найдёт путей к Ленинскому проспекту, где у него друзья. Я ничего не обещала, даже продолжала отнекиваться, но он уже не просто не отставал от меня, но и как бы сопровождал, придерживая под локоток.

По пути в зал прилётов он предложил для простоты общения познакомиться и перейти на «ты»: «Меня зовут….» Его диковинное имя я тут же позабыла, ладно хоть он добавил, что все его зовут Тони. В здании аэропорта я собиралась от него оторваться, но куда там! Пришлось мне, застенчивой девушке, открыться, что мне нужно в туалет, но лишь только я с этими словами рванула в сторону, как Тони заботливо придержал меня, - «Туалет не там, я провожу». И повёл на второй этаж, вернее, галерею на высоте второго этажа, с которой открывался обзор на багажную ленту внизу. Да, не похоже было, что человек совсем не ориентируется на местности. Во всяком случае, в этом аэропорту он уже бывал. Вопреки моим надеждам, что я, наконец, останусь сама по себе, Тони бдительно сторожил меня у перил ограждения, напротив туалета. Непонятной парочкой мы спустились к транспортерной багажной ленте. Тони спросил, какой у меня багаж, не спутаю ли я его с чужими вещами. Я указала на свой красивый чемодан и, как только тот придвинулся к нам, Тони подхватил его, удивившись его тяжести. Тяжесть придавали книги, которые мне посчастливилось купить в далёком посёлке у Белого моря. У самого Тони был только портфель в руке.

Выйдя из здания аэропорта, я принялась было озираться в поисках автобуса, но Тони уже, снова нежно обхватив мой локоток, аккуратно направил в нужную сторону. Мы сразу вошли в почти пустой автобус, где Тони быстренько усадил меня на заднее сиденье, тут же споро запихнул мой чемодан под сиденье, довольный, сел рядом и тихо пояснил: «А то придётся ещё и за чемодан платить». Вообще-то я ничего не имела против оплаты своего багажа, но промолчала и достала кошелёк, видя приближающегося кондуктора. Тони тоже выхватил свой кошелёк и вдруг резко сказал мне: «Спрячь деньги! Не оскорбляй меня, лучше пивом угости!» Я опять застыла, шокированная этой странной дилеммой. Широта его души тут же была подтверждена тем фактом, что денег-то у него практически и не было. Он с трудом набрал необходимую сумму на два билета в своём кошельке.

Напрасно я беспокоилась, думая, где лучше выйти из автобуса, чтобы попасть в метро. Тони выбрал оптимальный вариант, пояснив мне, что именно эта остановка нам лучше всего подходит для того, чтобы быстро попасть на Киевский вокзал. Чемодан мой он так и нёс. В метро он подвёл меня к телефону-автомату, пояснив, что ему надо позвонить. При этом мой чемодан поставил между своих ступней, отрезая мне всякую возможность оторваться. А мне было и неудобно возразить. Помогает мне, несёт тяжёлый чемодан, мило беседует о том, о сём. «О том, о сём» было собственно его историей прилёта в Москву. Без багажа, без ничего. Идея, как он мне объяснил, возникла спонтанно. Мол, он отслужил в армии в Ленинграде, поехал на родину в Грузию, где он жил раньше с бабушкой. Бабушка умерла. А когда он прибыл «к родному пепелищу», все родственники оказались и не родственниками совсем. Ему объявили, что он у бабушки был приёмышем, о чём никогда не знал, а теперь он там никто. Тони с горя вернулся в Ленинград, где у него образовалось много друзей. Прожил там несколько месяцев, понял, что у всех свои дела, никому он там не нужен. И такое его охватило отчаянье, совершенно не понимал, как жить дальше, что он совершил попытку самоубийства. При этом он показал мне шрамы на запястье. Но попал в больницу, долго валялся там. А когда вышел, то день-другой прокантовалсято тут, то там и на оставшиеся деньги решил взять билет в Москву. В один конец, так сказать.

Во время его телефонного разговора я стояла совсем рядом и слышала даже голос ответившей женщины. Слов я, конечно, не разобрала, но ясно было, что собеседница Тони раздражена.

Из разговора я поняла, что он просил позвать некую женщину, ему отказали, он попробовал повыяснять, где она, да когда будет. На всё был категоричный отказ.

Хмуро повесив трубку, Тони пояснил: «Вот и тут меня не хотят видеть. А у меня там сын».

Я помолчала. Потом спросила: «Это на Ленинском проспекте?» (с одной стороны сочувствуя ему, а попутно, пытаясь понять, может ему уже и не надо никуда дальше ехать). Он ответил, что нет, это не там.

Мы спускались вниз на эскалаторе. Он риторически пробормотал: «Куда же мне теперь?» Я ему напомнила про Ленинский. Он пояснил: «Я вообще не знаю, куда мне теперь деться. У меня ничего нет. Что делать?»

Я постаралась бодрым голосом вдохнуть в него надежду на лучшее будущее: «По-моему, вполне можно на БАМ. Сейчас многие туда едут!»

Тон его ответного смеха невозможно описать простыми словами. Это было и удивление моей глупостью, и снисходительность одновременно.

Я просто не находила никаких других вариантов для этого сына грузинских гор и долин. Дома у него нет, денег у него нет, - сказал же, что на последние купил один билет в Москву, родные его сына не хотят его принять. Ну, что можно обнадёживающего ему сказать?

Он, размышляя вслух, предположил, что может, вернётся в Ленинград, там всё-таки друзья есть ещё. Я удивилась: «А как? Ты ведь сказал, что денег нет». Он усмехнулся: «Ну, продам вот это, - приподнял лацкан своей сногсшибательной куртки,- стоит ведь чего-то, а?» Я, далёкая от способов приобретения подобных модных вещей, которых никогда в обычных магазинах не было, они где-то «доставались», и в моём окружении вообще не было счастливчиков, обладающих ими, по-обывательски простодушно озаботилась: «Да, продать-то продашь, но больше-то такую не достанешь!» (По тогдашним представлениям, уж если свалилось такое счастье на человека, как замшевая куртка, то это на всю жизнь удача, расстаться с ней никак нельзя, и детям с внуками в наследство надо оставить).

Тони снова рассмеялся смехом человека из других, более высоких общественных сфер, нежели я, непосвящённая провинциалка.

Однако, меня волновала не столько перспектива жизненного устройства Тони, сколько расписание электричек. С этими разговорами, да телефонными звонками Тони, я уже опоздала на ту электричку, которой собиралась ехать. Какая следующая, я не помнила. Пока я пыталась сообразить, на какое время отъезда я могу рассчитывать, у Тони созрела идея относительно себя, чем он и поделился со мной: «Знаешь, я решил – поеду с тобой в Калугу». Это было сказано вполне убеждённо, так, что я поверила в реальность его намерений.

Но он не понимает, о чём говорит! «Да ты что, а куда ты там денешься?» - «Как куда, - с тобой!» - «Так ведь что же я родителям скажу?!» - «Скажешь, что я твой муж!». – «Ну, нет! Я не могу так сказать, я замужем! Родители не поймут! Как это… при живом муже…?»

Опять снисходительный смех: «Да, брось ты, ничего ты не замужем! И кольца-то у тебя нет!» Я с жаром заплела какую-то историю, что сняла специально кольцо перед поездкой…Но Тони лишь улыбался: «Знаешь, я решил уже. Так мне долго не везло в жизни! А у тебя, я вижу, всё хорошо. Я хочу к тебе прислониться, может, и мне начнёт везти».

Я стала напоминать про его друзей на Ленинском проспекте – ведь он же туда собирался! Тем временем мы подъехали к Киевскому вокзалу и шли уже к пригородным кассам.

Был вечер. Рассмотрев расписание, я поняла, что на вторую возможную электричку я тоже опоздала. Оставалась последняя, ночная. Возле касс уже никого не было. Я протянула в окошечко деньги и попросила билет до Калуги. Тони склонился к кассе и поправил меня: «Два билета, пожалуйста». Кассирша взяла в руку вторую картоночку. Я быстро сказала: «Один!» Тони с включённым дополнительным обаянием для кассирши нежно пророкотал ей: «Два, пожалуйста!» Кассирша, похоже, склонна послушаться его, он ей явно симпатичнее меня: «Ну, всё-таки, один или два?» Я мобилизовала всю решительность в своём голосе: «Так! Один до Калуги. И всё! А ты – на Ленинский!» Кассирша выдала мне билет со сдачей.

Тони предложил, раз уж всё равно ждать до электрички часа три, то можно чемодан сдать в камеру хранения и погулять. Ну, почему бы и нет. «Только,- камеры хранения с приёмщиком теперь нет, а автоматической я не умею пользоваться. Недавно поставила свои вещи в ячейку, всё вроде сделала, как надо, а когда я отходила, то кто-то из ожидающих пассажиров, остановил меня, объяснив, что в этой части все ячейки не работают, и где-то, вроде, и объявление висит. Я вернулась, так и оказалось, дверца ячейки была не закрыта». Тони ободрил: «Да, ерунда! Я тебя научу!»

И мы отправились в зал камеры хранения. Тони шагал чуть впереди, показывая мне, по каким приметам потом можно будет найти свой ряд ячеек. Когда мы подошли к свободным ячейкам, Тони быстро объяснил, что лучше выбирать для шифра в качестве хорошо запоминающихся буквы и цифр, поставил мой чемодан в одну из ячеек, и пока я накручивала свой шифр, прошёл вдоль ряда ячеек. Когда я захлопнула дверцу, он повернул голову ко мне и спросил: «Ну, что, запомнила, хорошо?» Я, как отличница какая-нибудь, сразу ответила: «Да!» - и сразу начала называть свой шифр. Тони тут же в два прыжка подлетел ко мне: «Тише, тише! Зачем ты называешь шифр?! Я специально отошёл, чтобы ты спокойно набрала без свидетелей и только сама знала его. А ты объявляешь всем!» Я удивилась: «Да тут никого и нет, кому это нужно-то?!» - «Вот в том-то и дело, что ты этих людей не замечаешь, а они всегда есть и ловко наблюдают и прислушиваются».

Мы вышли из здания вокзала и прошлись по вокзальной площади. Был тёплый летний вечер.  Тони печально изливал мне свою грустную историю жизни. Я сочувственно слушала, но параллельно думала, что родители ждали моего приезда ещё днём, что я непростительно опаздываю. А теперь я приеду глубокой ночью и вряд ли осмелюсь идти через весь город пешком до дома – ведь общественный транспорт у нас ночью не ходит. Сейчас до отправления моей электрички почти час остался, хорошо бы Тони как раз сейчас и отправился на свой Ленинский проспект, а я куплю какой-нибудь пирожок в дорогу, да и туалет надо посетить…

К реальности меня вернул вдруг вновь окрепший каким-то оптимизмом голос Тони: «Вот я и решил: всё-таки лучше я поеду с тобой в Калугу!»

А я-то мысленно уже давно распрощалась с ним!

«Нет! - очень решительно сказала я. У тебя друзья есть на Ленинском, поезжай туда!»

Тони схватил мои руки и заговорил умоляюще, что совсем не вязалось со всем его обликом холёного денди: «Ну, возьми меня с собой, поделись своим везеньем! Знаешь, как плохо ублюдком жить! Вот моя жизнь так и пошла, никого теперь нет!»

Я опять решительно отказалась: «Это невозможно! Поезжай на Ленинский!»

Мы замолчали. Я думала, как же мне достойно уйти и не обидеть и без того несчастного человека. Он вдруг сказал: «Я поеду, если только ты меня проводишь туда». – «Да как же я провожу, если мне уже на электричку надо идти? Скоро посадка начнётся». Он мрачно помолчал и куда-то в сторону произнёс: «Ну, ладно, иди». И так как я помедлила, он раздражённо уже добавил: «Иди! Я такого – и он развернул своё левое запястье шрамами вверх – больше не сделаю».

Тони к тому моменту стал для меня уже… не знаю кем, но я ощущала свою ответственность за него. Я не буду спокойна, если не пристрою его в надёжное место. И ведь есть куда!

«Ладно! Пошли быстрее, куда там идти-то?!» Тони повеселел и быстро повёл меня куда-то, как выяснилось, на троллейбусную остановку. Некоторое время мы переминались там в ожидании троллейбуса. В голове у меня было только одно: как успеть вернуться до отправления электрички. Ведь я даже не знаю, сколько времени займёт дорога до «пункта Л», а мне ещё обратно ехать, а я и не ориентируюсь, как, чем добираться… Но долг есть долг! Мой долг сейчас состоит в том, чтобы пристроить Тони. Несколько остановок мы проехали на одном троллейбусе, потом пересели на другой… Вышли на какой-то остановке уже в темноте. Освещена улица была почему-то не очень. Однако, когда мы повернули за какой-то угол, открылся очень уютный квартал. Шестиэтажные дома построек примерно пятидесятых годов, обжитые дворики с детскими площадками в зелени высоких деревьев. Мы быстро шли, минуя дом за домом, Тони как взял меня за руку при выходе из троллейбуса, так и не отпускал её. Мы зашли в один из подъездов, лифт на вызов никак не приходил. Я отметила, что хоть дом и не высотный, но лифт в нём есть, причём лифт старого образца, шахта ограничена крупной сеткой.

Не дождавшись лифта, мы, так и держась за руки, помчались вверх, напугав при этом мирного старичка с собакой, спускавшихся вниз. На очередном этаже Тони всмотрелся в двери квартир и объявил мне: «Ошибся, не тот дом».

Мы бросились вниз, прочь из этого подъезда, Тони уже совсем уверенно потащил меня в предыдущий дом, который мы раньше пролетели мимо. Дома и правда были похожи, мы вскочили в такой же подъезд и, уже не пытаясь вызвать лифт, сразу полетели этаж за этажом, до третьего или четвёртого. Тони пробормотал: «Уж и не знаю, пустят ли меня». Я опешила: «Как это – друзья и не пустят?!» Он ответил как-то сдавленно: «Это женщина».

У искомой двери Тони остановился, удерживая мою руку, которую я старалась выдернуть: «Подожди, будь тут!» Я возразила: «Ну, ты же сам сказал, что это женщина. Если только она нас увидит сейчас вдвоём, то уж конечно не пустит!» Он согласился. «Тогда, знаешь что?» Мы спустились на один пролёт к межэтажной площадке. «Подожди меня здесь». Он поставил у моих ног свой портфель. «Если тут не получится, поеду с тобой!» Я замерла. А он поднялся к той двери и позвонил. Открыли быстро. Радостный женский возглас «Тони! Заходи!» был для меня просто музыкой! Он ответил ей: «Сейчас, минутку». И притворил дверь. Мгновенно спустился ко мне. Посмотрел пристально, снова взял мои руки и сказал: «Нет, не останусь, с тобой поеду!»

Моё сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит. Я схватила его портфель, всунула ему и, повторяя какую-то бессмыслицу, вроде «Это неудобно, ты уже обещал!», развернула его и стала буквально подталкивать в спину вверх по лестнице. Он повернул ко мне голову: «Ты будешь меня помнить?» - «Конечно, а как же!» - и кинулась бегом по лестнице вниз, уже почти не надеясь успеть на электричку и одновременно опасаясь, что Тони снова надумает следовать за мной. К своей радости услыхала снова приветственные голоса Тони и его приятельницы, потом звук захлопнувшейся двери.

Я выскочила  в чужой тёмный двор. Куда бежать? До отправления электрички оставалось двадцать минут. Я неизвестно в какой стороне и на каком расстоянии от вокзала.

И вдруг – вот оно- везенье! – я увидела, что на совершенно пустой улочке рядом с этим домом стоит такси с зелёным огоньком. Стремглав я кинулась к нему, вскочила внутрь и прокричала: «На Киевский, опаздываю!» Водитель спокойно ответил: «Не волнуйтесь, успеем!» Я уже потише добавила: «Через двадцать минут последняя электричка отходит, а мне ещё в камеру хранения!» Он опять: «Успеем».

И рванул с места. Не знаю, как это получилось, - он ехал по каким-то тёмным проулкам, мимо откуда-то взявшихся сараев и гаражей, резко сворачивал, выворачивал и в результате через семь минут остановился около входа в камеру хранения Киевского вокзала. Повернулся ко мне, спокойно, с улыбкой: «Ну, не волнуйтесь, из камеры хранения выход прямо к пригородным электричкам».

Ещё дрожащими руками я вытаскивала из ячейки свой чемодан, но уже понимала, что я и впрямь спокойно успеваю. И действительно, мне ещё пришлось на перроне подождать, пока открыли двери вагонов для посадки.

Потом в два часа ночи звонила с калужского вокзала домой, потом мы с папой шли по ночному городу, и я сбивчиво рассказывала о своих приключениях, а дома мама в ночной сорочке, проходя со мной мимо красиво сервированного стола, объяснила: «Ждали тебя, свекольник приготовила…» Я внезапно почувствовала голод: «Ой, как хочу свекольник!» И среди ночи ела этот вкуснейший из всех известных мне свекольников! А потом заснула, крепко, как никогда теперь не спится.

Тони! Я никогда тебя не забуду!

Это было давно...

                    АЛЕКСАНДРА ИВАНОВНА

Однажды  тёплым весенним вечером я возвращалась из центра города домой. В полупустом автобусе я, пройдя по салону, устроилась  на свободном месте недалеко от средней двери, рядом поставила свой тяжёлый портфель и поискала глазами кондуктора. К обычной серой массе вечерних пассажиров автобусов я давно привыкла. Но в этот раз среди них я увидела истинное произведение… природы! Девушка нездешней красоты сидела напротив, спиной к кабине водителя. Описать её не хватит моих скромных возможностей. Прекрасная фигура, нежный смугловатый цвет лица, тонкие черты, выразительные глаза! Забыв все приличия, я остобенело рассматривала это дивное создание, задавая себе вопрос, откуда она явилась, из каких сказочных мест, что заставляет её направляться в наш рабочий посёлок – ведь такие феи могут жить не иначе как в сказочных замках! По моим понятиям она была, несомненно, иностранка. Немного придя в себя, я поняла, что она оживлённо разговаривает с кем-то, кто сидит рядом. Переведя взгляд на соседнее место, я к неменьшему моему удивлению узнала в женщине, с кем разговаривала загадочная незнакомка, Александру Ивановну, сотрудницу отдела информации нашего завода. Это озадачило меня ещё больше. Откуда Александра Ивановна может знать эту иностранку? Никаких иностранных языков Александра Ивановна не знает, стало быть, они говорят по-русски? Загадка! Загадка! Александра Ивановна слушала свою прекрасную соседку, слегка наклонив голову в её сторону, но смотрела, улыбаясь, явно довольная моим остолбенением, на меня. Встретившись с ней взглядом, я поздоровалась, несколько растерянно, постоянно переводя взгляд на девушку. Большей противоположности по внешности трудно было представить.

Read more...Collapse )

На другой день я едва дождалась прихода Александры Ивановны в наш отдел. У нас работала Надежда Алексеевна, приятельница Александры Ивановны и её соратница по общественным делам. Обе они были мощного телосложения, способствующего  активной жизненной позиции. Наша Надежда Алексеевна  больше проявляла себя в партийной деятельности, а Александра Ивановна – в профсоюзной. Она гордо писала в анкетах, что у неё высшее образование, имея ввиду Высшую профсоюзную школу, в которой проучилась несколько месяцев, что давало повод некоторым язвительным сослуживцам вполголоса комментировать: «высшее без среднего».

Наконец наша дверь распахнулась и в комнату вплыла обычно строгая, а на этот раз улыбающаяся Александра Ивановна. Мы обе хорошо помнили вчерашнюю встречу, и для неё не было неожиданностью, что я сразу кинулась к ней с вопросом: «Александра Ивановна, откуда вы знаете эту девушку, с которой вчера в автобусе разговаривали? Кто она?» Ответ совершенно лишил меня дара речи: «Это моя дочь!»

Да, это была Лера, дочь Александры Ивановны от когдатошнего союза с неким испанцем, как меня потом посвятили. Испанца никто уже не помнил, а дочь – вот она, невообразимая красавица, воспитанная горделивой матерью, всегда точно знающей, что надо, как надо и когда надо. Лера безоглядно доверяла матери и привыкла, что мама всегда всё лучше знает.

В ту пору Лере было около тридцати лет. А мне показалось, что не больше восемнадцати…  Она уже закончила политехнический институт и работала в каком-то НИИ. Уже успела побывать замужем, родить сына и разойтись – говорят, Александре Ивановне зять казался недостойным дочери, и она немало посодействовала этому разводу. Нового кандидата на роль мужа подбирали уже более тщательно. Как ни удивительно, процесс затягивался. Одни говорили, что отбраковывает мужчин сама Александра Ивановна. Другие – кому довелось более близко общаться с Лерой, отмечали, что она была чрезвычайно влюбчивая и сразу отвечала взаимностью на проявление симпатии со стороны мужчин, которые, как ни странно, очень быстро охладевали и старались прекратить дальнейшие отношения. Бедняжка Лера была, как правило, не готова к скорому завершению романа и навязчиво добивалась продолжения. Кавалер прятался от неё, а она упорно выслеживала, чтобы выяснить в чём дело.

И вот, появился молодой человек, который, кажется, соответствовал всем строгим критериям Александры Ивановны. Состоялась пышная свадьба. Александра Ивановна приносила на работу фотографии, запечатлевшие красавицу в белом рядом с нарядным, привлекательным женихом.

Новый муж поселился в квартире, где жили Александра Ивановна с Лерой и её сыном. Тут оказалось, что он всё-таки не на сто процентов соответствует критериям достойности. Видимо, Александра Ивановна ускоренными темпами принялась его подтягивать к ста процентам соответствия. И тут выяснилось, что свадьба была…не совсем настоящая.

К моменту, когда состоялась договоренность у молодых людей о браке, обнаружилось, что Лера не оформила до конца свой развод. Откладывать праздник, видимо, им не хотелось, поэтому отмечание прошло, как требовалось по правилам, а регистрация брака не состоялась. В таких обстоятельствах со стороны Александры Ивановны было, пожалуй, несколько неосторожно проявлять свой властный характер и диктовать молодому мужчине свои правила жизни. А тот полгодика посмотрел-посмотрел, да и счёл за благо вернуться в «первобытное состояние», пока дело далеко не зашло. Собрал свои вещички, да и был таков.

Александра Ивановна крепко задумалась. Лере уже тридцать шесть лет. Для нового замужества возраст критический. Этого-то кандидата подбирали несколько лет. Искать нового? Надежда найти идеал становится всё призрачней! Стало быть, надо вернуть этого! Решительная Александра Ивановна не долго ломала голову. Было задумано заманить несостоявшегося мужа в дом под предлогом, что он не забрал ещё свою подушку. Тот пришёл, подушку забрал и ушёл, как он полагал, безвозвратно.

Однако через некоторое время Лера известила его, что тот визит не прошёл бесследно. Она беременна.

Чушь!-  сказал молодой человек. Он не задерживался, ничего такого не допускал, сразу ушёл, а беременность не от него.

Александра Ивановна упорно следовала своему плану. Лера носила беременность, а параллельно подала заявление в суд для признания будущим отцом того, кого уже наметили и известили об этом.

Но ни профсоюзный  напор Александры Ивановны, привыкшей всегда всего добиваться, ни трогательная красота будущей мамы, не повлияли на решение суда. Были допрошены в качестве свидетелей соседки, завсегдатаи дворовых лавочек, которые подтвердили заход в подъезд бывшего «мужа», но также свидетельствовали и о его скором, не более чем через пятнадцать минут, выходе с пресловутой подушкой. Суд был проигран.

Тем временем беременность Леры катилась к закономерному завершению. В положенное время она родила мальчика.

Такое положение вещей – красавица дочь вместо запланированной образцовой семьи с видным мужем и двумя детками – одинокая мать с двумя «хвостами» на руках – никак не устраивало Александру Ивановну. Она решила, что Лера должна из роддома вернуться одна, без ребёнка. Но как это обосновать?! Ведь хотя бы остатки имиджа образцовости должны быть соблюдены! И Александра Ивановна решила пожертвовать собой и продемонстрировать, что она… психически нездорова. В такой ситуации симпатии народа несомненно окажутся на стороне Леры и никто не вздумает её осудить за оставление ребёнка в роддоме.

С этой благородной целью Александра Ивановна в разгар рабочего дня подошла к райисполкому с красивыми клумбами перед зданием и обязательным памятником Ленину и, распевая патриотические песни, принялась задумчиво рвать красивые цветы с ухоженных клумб. На вопросы официальных лиц отвечала загадочно и невпопад. Долго ли коротко ли, но работники райисполкома вызвали санитаров из соответствующей лечебницы и Александру Ивановну отвезли куда надо. На работе все замерли в сочувственной паузе. Хотя… тень сомнения всё же нависала: Александра Ивановна не скрывала планов оставить новорождённого мальчика в роддоме. Но как-нибудь так, чтобы не писать отказного заявления. В качестве доводов она приводила такой аргумент: Лере будет безумно трудно одной с ребёнком (в смысле без мужа) – ведь старшего мальчика как раз нужно к школе готовить,  в первый класс должен пойти, и надо ему внимание уделять. Ей неизменно подсказывали, что Лера всё-таки не совсем одна, есть же ещё и вы, Александра Ивановна! Так не сыграла ли Александра Ивановна самодеятельный спектакль, чтобы выбить это возражение у «оппонентов»?

А похоже что было так! На другой же день Александра Ивановна уже вернулась домой. Психиатры не нашли никаких отклонений, позволяющих её там задерживать. Да и выйдя на работу, она совсем не проявляла уже никакой неадекватности. Сообщила, что Леру с младенцем выписывают домой.

Однако отказываться от задуманного она не собиралась. На этот раз она, видимо, учтя свои промахи в «доме скорби», научила Леру изобразить психическое расстройство. Вызвала психиатра. Но тот, побеседовав с Лерой дома, не счёл необходимым обследовать её состояние более детально. Скорее всего Лерины изобразительные способности были куда беднее, чем у её матери.

Весь предыдущий жизненный опыт Александры Ивановны свидетельствовал, что внушительного вида, уверенной риторики вполне достаточно, чтобы добиваться своего. А тут такой крен в сторону! Видимо профсоюзного образования оказалось недостаточно, чтобы спрогнозировать более сложные коллизии. И цель – такая, кажется ясная, - очутиться в самом начале истории, когда ничего ещё не произошло, когда нет младенца, нет беременности, нет свадьбы, нет жениха…и возможно найти другого кандидата на эту роль – цель не давалась, не достигалась, ускользала!

Время шло, нам казалось, что Александра Ивановна смирилась с ситуацией и семья приспосабливается к новым обстоятельствам. Как вдруг оказывается, что четырёхмесячный ребёнок помещён в инфекционное отделение детской больницы. Один, без мамы. Мальчик не то, чтобы заболел, даже и совсем не заболел, просто Лера очень устала, а у неё, оказывается, подруга – зав. этим инфекционном отделением и позволила Лере месяц отдохнуть, пока ребёнок побудет в отдельном боксе под наблюдением подруги.

Месяц ребёнок пробыл в больнице, второй месяц пробыл там же… Подруга – зав. инфекционным отделением всё чаще напоминала, что пора, давно пора забирать мальчика домой, тем более, что он здоров. После ряда отговорок, подруге было сказано напрямую: ребёнка забирать не будем. Передавай его в Дом малютки.

Но на каком основании это можно сделать?! Да и нельзя из инфекционного отделения перевозить малыша к другим детям. Если уж у матери и бабушки есть такое намерение, то какое-то время надо подержать его дома, чтобы выполнить медицинские требования. Но нет! Александра Ивановна, а с ней и Лера стояли твёрдо. Забирать не будем!

Обманутая в своих самых благих намерениях подруга вынуждена была передать ребёнка на карантин. Оттуда его затем перевезли в Дом малютки в пригород.

Разумеется, этот поступок как-то нужно было объяснить. Теперь Александра Ивановна мотивировала действия ссылкой на психическую неполноценность ребёнка. Мол, он безнадёжен, потому и не забираем домой.

Как ни странно, какие-то поползновения на человеческие чувства у них всё-таки были.

Александра Ивановна обратилась к Вере. К Вере многие обращались, когда надо было сделать что-то, что не хочется. Александра Ивановна объяснила, что ни она, ни Лера не в состоянии ездить в пригород, а навестить малыша вроде бы надо. Так не взялась бы Вера где-то раз в месяц выполнять эту миссию, они бы тогда передавали кое-что для малыша. Вера согласилась и сразу поехала в Дом малютки.

Вернулась Вера в некотором замешательстве. Во-первых, малыш был совершенно очаровательный, любимец персонала. Совершенно нормальный, вопреки заявлениям своей бабушки. Правда, конечно, не такой развитый, как другие детки в таком возрасте, – что закономерное явление в таких местах, где нет индивидуального внимания к ребёнку. И, к сожалению, сильно простуженный во время перевозок из одного места в другое.

Дом малютки располагался в обычном деревенском доме с печным отоплением. Работники очень советовали не оставлять малыша на осень и зиму. Пока лето – там неплохо. А с осени дом продувается, протопить почти невозможно, а по возрасту мальчика ещё не пора переводить в Дом ребёнка, где детки постарше и который расположен уже в городе с лучшими бытовыми условиями.

Сердобольная Вера посещала малыша ещё и ещё и не оставляла попыток уговорить Александру Ивановну забрать малыша домой, расписывая, какой он милый и как нуждается в уходе родных.

Но Александра Ивановна была охвачена своей идеей: да, они могут забрать мальчика, но только в том случае, когда отец его усовестится и вернётся к Лере. В своей бесконечной вере в торжество воли Коммунистической партии Александра Ивановна написала письмо в партийную организацию предприятия, где работал молодой человек, назначенный ею отцом. Причём, отдавая должное преимуществу коллектива над единицей, которая «вздор и ноль», она задумала оформить свою жалобу как письмо возмущённой общественности, причём, партийной общественности, в данном случае, - нашего завода.

Ни минуты не сомневаясь, что приятельница, Надежда Алексеевна – партийная активистка – её поддержит, оформит подписями и, может быть, даже печатями, Александра Ивановна зачитала ей свой эпистолярный труд, возвышая голос в особо пафосных местах,  таких как «при живом отце ребёнок растёт безотцовщиной». Надежда Алексеевна выслушала и подвела итог. Если будут внесены некоторые поправки, она готова подписать это письмо, правда, только от себя, а не от партийной организации завода. Александра Ивановна с готовностью согласилась внести любые коррективы. Надежда Алексеевна нашла то место, где говорилось о живом отце, предложила добавить «и при живых матери и бабушке», а вместо «растёт безотцовщиной» написать «проживает в Доме малютки».

Такой поворот дела не только не устроил Александру Ивановну, а даже и оскорбил. При чём тут мать, а тем более бабушка! Позорить надо именно отца!

Но Надежда Алексеевна только с виду была такая безмятежная. Она уже не могла остаться в стороне, тем более, вводимая Верой постоянно в курс обстоятельств. И со всей своей энергией надавила на Александру Ивановну, полностью отрезая ей пути к отступлению. Ребёнка оформят в круглосуточные ясли рядом с их домом, надо будет только забирать его на выходные. Будет оказываться некоторая материальная помощь. Но ребёнка надо срочно вернуть домой. Наконец главное: партийная и профсоюзная общественность осуждают фактический отказ от ребёнка. Возможны неприятные выводы с этой стороны.

Бедной Александре Ивановне пришлось смириться. Ребёнка вернули в лоно семьи. Хочется думать, что это было хорошим завершением истории.

Это было давно...

         РОЗА

Я познакомилась с Розой, когда пришла договариваться с гипотетическим начальником о работе. В назначенное время я, поднимаясь по лестнице, увидела, что впереди меня, медленно переваливаясь с боку на бок, тащится странно многослойно, как будто по-цыгански одетая, пузатая женщина, с натугой подтягивая рулоны кальки в обеих руках.  Для меня было очевидно, что она определённо беременная, а, стало быть, не должна напрягаться физически. И, разумеется, я поспешила ей на помощь, тем более, что кроме нас с ней, на лестнице никого не было. Роза была рада передать мне тяжёлую ношу, и так мы и дошли с ней на третий этаж. Мне трудно было определить её возраст. Казалась она мне, несмотря на гладкое румяное лицо, довольно старой. Ну, самой-то мне было около двадцати пяти тогда, и все, кому за тридцать, представлялись стариками. Она направлялась в копировальный отдел, а я – в экспортный, в том же огромном зале. В этом зале располагалось несколько отделов, чьё местоположение огораживалось несколькими кульманами. В дальнейшем наше первое знакомство предопределило Розину повышенную приветливость по отношению ко мне.

Позже, когда я уже приступила к работе, ознакомилась с окружающей действительностью, выяснилось, что Роза совсем не беременная, просто всегда пузатая. Оказалось, что находясь в штате отдела копирования, она там редкий гость: предпочитает брать работу на дом, а это в основном текстовые материалы – с большим чертежом за домашним столом не управиться. Никто нисколько не горевал, что Роза редко присутствовала на рабочем месте, потому что она всегда находила возможность поконфликтовать со всеми и с каждой из сотрудниц в отдельности.  Текстовая работа по сделке оплачивалась низко, да и работала Роза неспешно. Часто выполненную работу приносила её мама, которая была на том же заводе курьером. Розина мама безразлично выслушивала ворчанье старшей копировщицы по поводу слишком малого объёма и медленно выполняемой работы, дожидалась новой порции текстов для домашней работы своей Розы, изредка отделываясь объяснениями: Роза учится в техникуме, у неё ребёнок, она одинокая мать, где ей всё успеть!

Однако Роза нашла возможность в своём «одинокоматеринстве» родить вторую девочку. Она довольно прозаически растолковывала непонятливым, что теперь-то получит отдельную квартиру на четверых и избавится от соседей, которые ей всячески вредят и, несомненно, отравляют. Из-за этого она не может постирать и просушить бельё – ведь где бы бельё ни было повешено, там его соседи посыпят отравой! Приходится, мол, ей постельное пользовать насколько можно без стирки, а потом просто заменять новым! Уточняющие вопросы вызывали такое раздражение, что их перестали задавать.

Что касается квартиры, то так оно и произошло, вскоре Роза с мамой и двумя дочками перебралась в хорошую двухкомнатную квартиру. А что касается соседей… В новой квартире были соседи по площадке! И, конечно, тоже с жестокими замыслами отравить бедную одинокую мать!

В копировке существовал обычай скинуться небольшими деньгами, чтобы порадовать к дню рождения «героиню дня» букетиком цветов или чем-то подобным недорогим. Когда дело дошло однажды до дня рождения Розы, которая, как обычно отсутствовала, желающих пойти с поздравлением к ней домой не нашлось. А совсем проигнорировать это событие тоже нельзя было – последствия могли быть самыми скандальными. Одна общественница - Лариса сказала, что готова пойти с кем-нибудь, одна же ни за что не пойдёт! Тут вспомнили обо мне, которая находилась неподалёку, в соседнем отделе, отгороженном кульманами. Я дружила с копировщицами, мы общались и, в общем-то, я была в курсе их жизни, а кроме того, была единственная, кого не затронули конфликты с Розой. Собственно, я и не возражала пойти, меня у начальника на полдня «отпросили» с работы. Нам с Ларисой надо было купить торт – повезло купить свежайший «Киевский» -  и отнести с поздравлениями Розе, а после мы могли быть свободны. Это способствовало нашему хорошему настроению. Мы договорились, что задерживаться у Розы мы не будем. А освободились мы даже ещё скорее, чем думали. Придя к Розиной квартире, мы некоторое время названивали в дверь, когда стало ясно, что дома никого нет. Позвонили в соседнюю дверь на площадке. Открыла женщина средних лет. Мы объяснили ситуацию и попросили передать Розе коллективный подарок с нашими поздравлениями, когда она вернётся. Соседка усмехнулась: «Передать-то я передам…» Но мы не анализировали усмешку и тон, каким это было сказано.

Назавтра Лариса рассказала, что было дальше. Вечером, когда она ужинала в кругу семьи, раздался звонок в дверь. Это была Роза с дарёным тортом. Она чётко высчитала одну из немногих персон, кто мог бы её навестить. Роза объяснила Дарисе, что с нашей стороны было грубейшей ошибкой оставлять торт у соседки. Та, разумеется, торт уже отравила и Роза со своими домашними есть его уже не могла. «Ты, Лара, отнеси его на работу завтра и съешь с девочками».

Копировщицы, давно привыкшие к Розиным «закидонам», посмеялись над предложением съесть отравленный тортик и с удовольствием его съели.

Раз в месяц Роза приходила к профоргу отдела с заявлением на материальную помощь. Да, ей как одинокой матери выписывали, конечно, небольшую сумму, но и на такую помощь были ограничения. Тогда профорг шёл к кому-нибудь из сотрудников и просил написать заявление на помощь, как бы от себя, а на самом деле для Розы. Однажды он подошёл с такой просьбой и ко мне. Я смутилась, потому что даже понарошку мне было стыдно просить незаработанные деньги, расписывая в заявлении свою материальную нужду. Профорг, немолодой мужчина с несколько своеобразной манерой общения. Все особы женского пола были у него «Людочка» или «рыбка с ножками», а мужского – «Миша». Поэтому надо было привыкнуть, что когда он рассказывал, что приходила Людочка и просила материальную помощь, то речь шла, например, о Розе. При этом он мог добавить: «А Миша не разрешает одному работнику каждый месяц выписывать помощь!»  И «Миша» могло обозначать кого угодно. Давнишние сотрудники объясняли его чудаковатость трагическим прошлым – говорили, что ему довелось быть узником концлагеря, а так он вполне обыкновенный.

Профорг, видя мои колебания, взмолился, что уж не знает к кому и подходить с такой просьбой. В отделе все сотрудники уже не по одному разу писали такие заявления, а эта Людочка (то есть Роза) никогда не уйдёт, пока ей не пообещаешь выдать по заявлению, а он не в состоянии видеть, как она, доказывая своё право на материальную помощь, поднимает все свои юбки и показывает все свои дырки на нижнем белье. Как только она начинала задирать подол, он тут же соглашался попросить очередную «рыбку с ножками» написать очередное заявление о материальной помощи.

Все в отделе знали об этой ситуации, обычно снисходительно вздыхали, ведь в самом деле – зарабатывает мало, одинокая мать, двое детей… Но, наконец, и у профсоюзных активистов что-то заело. Решили, как положено, пойти обследовать ситуацию к Розе на дом. Каково же было потрясение «комиссии», когда они обнаружили у Розы в квартире не просто полный набор домашней техники, известной на ту пору, а двойной комплект всего: две стиральные машины, два холодильника, и даже два пианино! Когда спросили Розу, зачем всё это в таком количестве, она ответила, что, а как же иначе, ведь у неё две невесты растут. Одна из невест уже ходила в школу, а другая в детский садик.

Роза была преданнейшая мать.  И в садик и в школу она постоянно нагрянывала с проверками, то и дело находила недочёты в воспитании и питании в этих учреждениях и методично долбила руководителей, добиваясь искоренения недостатков. Говорят, коллектив воспитателей детсада просто коллективно взвыл, обнаружив, что Роза привела к ним вторую дочку. Они-то думали, что навсегда избавились от её контроля, а тут такой поворот! А директор школы (школа была подшефная нашего завода), выступая на встрече с коллективом работников завода, с нескрываемым раздражением попеняла нашему руководству, что не следят за рабочим временем некоторых сотрудников, сказав, что Роза буквально не вылазит из школы, и когда она только работает! При этом не отрицала, что Розина дочка учится отлично, и дети выбрали её в классе каким-то там председателем.

Надо сказать, что из достоверных источников было известно, что и сама Роза училась в школе отлично и закончила её чуть ли не с медалью.

Многие считали, что у Розы что-то не то с психикой. То же говорила и моя бабушка – старый врач. Мол, существуют какие-то разнарядки для предприятий, обязывающие предоставлять рабочие места некоторым категориям инвалидов, потому-то Розу никогда и не уволят, а будут терпеть.

Роза тем временем уверенно сдавала зачёты и экзамены в машиностроительном техникуме, то приводя с собой одну дочку, то выставляя дополнительно свой беременный живот, то с грудничком на руках. У преподов ведь не камни вместо сердец!

По-настоящему учиться ей вряд ли удавалось. Надо было обеспечивать здоровье детей. Хорошо их питать, достаточно с ними гулять. Знакомые часто видели, как она ведёт домой кого-то из девочек, при этом дочка непременно держит в ручке куриную ножку, которую по дороге и доедает. На прогулке в тёплое время Роза шла к какому-нибудь из городских фонтанов – в парке или возле кинотеатра, и пока дети дышали свежим воздухом, Роза устраивала мелкие постирушки в фонтане. Ни косые взгляды прохожих, ни прямые замечания милиционеров её совершенно не трогали.

Тем временем был получен техникумовский диплом, с которым Розина мама пришла к руководству отдела. «Роза теперь инженер. Её обязаны перевести из копировщиц на более высокую должность». Даже и не знаю – существовали ли тогда какие-то нормы на этот счёт. Но знаю, что Розу действительно принялись устраивать с повышением, правда, не инженером, как мечталось Розиной маме, а техником.  Но всё равно – зарплата повыше, чем заработок копировщицы, причём оклад, не зависящий от сделанной работы.  Но проблема оказалась в том, что никто из начальников бюро, к кому пытались приткнуть новоявленного специалиста, несмотря на то, что в принципе работник был нужен, не соглашался взять к себе именно Розу. Слишком хорошо её в отделе знали.

Каким образом уломали одного из них, не знаю. Но одним из категорических условий было, что Роза будет сидеть не на территории его бюро. Роза ничуть не сокрушалась, что её стол расположили в коридоре, образованном посередине зала рядами кульманов, в небольшом закутке. Затрудняюсь даже представить, какую работу ей поручали. На работу она приносила большой пакет, из которого с самого утра с шуршанием вытаскивала яблоко за яблоком, со смаком сжёвывала и огрызок сбрасывала в другой пакет. К полудню пакет с яблоками опустошался. Тут наступал обеденный перерыв, Роза аккуратно собирала вещички и исчезала. После перерыва хруста и причмокивания уже не было. Это рабочее место пустовало до следующего дня. Начальник не возражал. Он как бы и «не подозревал», что Роза отсутствует – ведь её стол изначально по договоренности был за пределами его бюро. А у него и кроме Розы проблем было достаточно.

Соседи

                                                       Клинтон с четвёртого этажа
          
             Он был, конечно, вне моего внимания. Я – обыкновенная «женщина в возрасте», озабоченная судорожными попытками решения многочисленных бытовых проблем. Он –из другого поколения, молодой человек с точки зрения «женщины в возрасте», сосед с четвёртого этажа. Русская версия Клинтона. Всегда легко поднимался мимо моего второго этажа с видом интеллигентного плейбоя, временно работающего инженером на заводе.

Однажды, прибежав с работы домой на обеденный перерыв и отпирая ключом дверь, я услышала за спиной сдавленный стон. Оглянувшись, я увидела, что на лестнице ведущей от моей площадки вверх, на третий этаж, прямо на ступеньках в неловкой позе лежит человек. Я бросилась к нему и увидела Клинтона в бессознательном состоянии. Его лицо было неестественно багрового цвета, веки едва приоткрыты. Человеку явно нужна была помощь. Я машинально спросила: «Вам плохо?» Он выдохнул: «Да». В ужасе от того, что надо помочь человеку, но времени у меня – всего лишь обеденный перерыв, я пыталась поднять его, но не могла даже чуть-чуть сдвинуть с места. На свою удачу увидела поднимающегося по лестнице своего зятя.

С ним вместе мы с огромным трудом подняли Клинтона и дотянули до его квартиры. Там он выдавил, что у него нет ключа. На двери висела записка «Ключ в квартире 68». Мы посадили Клинтона на ступеньку, прислонив к стене около его квартиры, зять отправился по своим делам, а я бросилась к квартире, где должны были дожидаться ключи. Однако соседка из 68-й квартиры, старая, но бодрая учительница, моей тревоги о состоянии соседа не разделяла. Видимо, знала о ситуации в семье гораздо больше, чем я, которая вообще за двадцать лет жизни в этом доме не удосужилась поинтересоваться, кто есть кто в нашем подъезде.

Старая училка безразлично объяснила, что сосед попросту пьян, как не раз бывало, а Лена, его жена, сегодня не оставляла для него ключа. Я была в недоумении – никогда не видела этого соседа пьяным раньше, да и не было от него характерного тошнотворного запаха. Однако, училка заверила, что паники никакой поднимать не надо, врач тут не требуется, пусть посидит на лестнице немного, подремлет.

Я метнулась снова на четвёртый этаж, объяснила Клинтону, что ключа сегодня нет, что ему придётся пока посидеть на ступеньке, а мне надо возвращаться на работу. Он опустил голову, что я восприняла как кивок согласия.

Забежала всё-таки домой, сжевала какой-то кусок еды в качестве обеда и унеслась на работу. На проходной бесполезно объяснять вахтёрам, что у меня были чрезвычайные  причины, чтобы задержаться. Мне всё время приходилось спешить, торопиться, пробегать мимо соседей, которых я едва знала, мимо старушек на лавочке возле подъезда. «Здравствуйте», почти не глядя, почти не узнавая тех, с кем здороваюсь. Некогда, всё некогда… Грели, правда, слова одного деда-соседа, которые передала мне его старушка-жена, притормозив меня ненадолго: «А вы знаете, мой дед давеча спросил, когда вас увидел: «Чья это девочка побежала?» Мне тогда уже исполнилось пятьдесят два года. Ясное дело – дед уже подслеповат, но всё равно приятно. Впрочем, себе я говорю «забавно», из скромности, конечно.

Прошло какое-то время, я и забыла о случае на лестнице. Клинтон по-прежнему легко сбегал по лестнице вниз по утрам и столь же легко поднимался к себе на четвёртый этаж по вечерам. Пару раз мы поздоровались, но обычно наши пути не пересекались.

Однажды вечером, когда я была дома одна, раздался звонок в дверь, и я увидела перед собой нашего Клинтона. Он извиняющимся тоном объяснил, что ему необходимо позвонить, а телефон у них не работает, поэтому вот, не позволите ли… В то время сотовых ни у кого ещё не было, но с обычными, стационарными как-то давно напряжёнки уже не наблюдалось. Ну, всякое бывает. Я проводила его в свою комнату и тактично оставила одного у телефона. Но он быстро вышел, сказав, что не отвечают.

Ну, замечательно! На нет – суда нет! Но не успела я за ним закрыть дверь, как он снова позвонил.

«А позвольте, пожалуйста, у вас подождать, чтобы позвонить попозже». Я вообще-то человек негостеприимный, надо признать. И страшно не люблю, когда чужие люди вдруг оказываются у меня дома. Ну, ладно там, слесарь, плотник, электрик, которого позвала, чтобы устранить в квартире некую неисправность. Но так, чтобы терпеть какого-то ненужного мне соседа, это уж совсем мне не улыбается! Да ещё повадится опять заходить да пережидать!

Я поколебалась, но позволила: «Ну, разве что в виде исключения». Хотела опять его оставить в комнате одного, но он задал какой-то вопрос, потом другой, мне пришлось задержаться и в результате я уселась на стул напротив него, коротко отвечая на странные вопросы, так, чтобы «интервью» не имело продолжения и не превратилось в беседу.

Его интересовало моё отношение к поэзии. Я сразу пресекла эту тему: «Я стихов не люблю и не читаю их». Очевидно я сбила некий план разговора, потому что в недоумении он некоторое время повторял: «Как, даже Есенина не любите?» При этом поглядывая на томики Пушкина, Лермонтова, Блока и того же Есенина, выстроившиеся на книжных полках рядом с другими книгами за моей спиной. Я держалась сурово: «Да, не люблю». Однако интервью продолжалось со странными вопросами типа «А мы с вами одной масти?» Я не поняла смысла вопроса. Но видела, что человек меняется на глазах. Пришёл аккуратный подтянутый Клинтон, сел на стуле сбоку от книжного шкафа, задавал чётко сформулированные вопросы, но почему-то речь его становилась замедленной, слова подбирались с трудом, да, похоже, слова не те, что нужно.

Однако я ответила так, как поняла: «Да я уже и сама забыла свою масть! Я давным-давно седая, а волосы – крашеные». Он отупело уставился: «Не может быть! Ведь мне сорок два года!» Я поинтересовалась, какая тут связь? Мне-то пятьдесят три! Прибавила годик для пущего эффекта, но, может, и маловато. Потому что за этим вскоре последовало: «Я вам нравлюсь?»

Надо сказать, что он к тому времени весьма сомнительно держался на стуле. Покачивался, делая длинные паузы между словами. Производил впечатление очень нетрезвого человека. Поэтому, ответив на его вопрос максимально тактично: «Не очень-то», я была честна. Он обескуражено спросил: «А почему?» Я ответила: «Да вот по всему этому», обрисовав руками его силуэт.

Это его видимо успокоило, и он беспечно утешил меня: «Ну, это всего лишь амфетамин!» Меня же это напротив встревожило несказанно. Так вот почему это резкое изменение! Так вот почему он валялся на лестнице тогда! До этого я не общалась с наркоманами. Говорят, от них можно ожидать чего угодно. Чего я должна ожидать сейчас? И долго ли он тут собирается сидеть?

В это время он неуверенно полез левой рукой в боковой карман брюк, но никак не мог найти правильный путь туда. В своих попытках он всё больше откидывался в противоположную сторону, пока не рухнул со стула прямо на книжный шкаф, едва не разбив стекло дверцы.

Я, обомлев, на этот раз даже не попыталась помочь ему подняться. Впрочем, он успешно поставил стул на место и взгромоздился на него обратно.

Теперь вопросы, правда, беспомощные и бессмысленные, задавала уже я. «Как же так?» «Как же ваша жена?» - «А что жена? У неё давно есть очень хороший парень». «Как же ваш сын?» - «А что сын? Он меня любит!» Я: «Ну, так какой вы пример подаёте ему?» - «Мой сын меня поймёт!»

Диалог принимал всё более бестолковый характер. Мой «собеседник» просто терял форму, почти растекался. Казалось, на стуле он уже не помещается, может свалиться в любую сторону даже без толчка. Но выдвигаться из моей квартиры он не собирался.

И тут зазвонил телефон. Я вцепилась в него как в спасательный круг. Это был мой начальник, который вообще-то не имел привычки звонить мне домой в нерабочее время. Но тут у него действительно было неотложное дело. А уж как я была рада этому звонку! Я с готовностью кричала в трубку: «Конечно, я хорошо всё поняла! Непременно! Обязательно!» Думаю, он был ошарашен таким рвением.

Положив трубку, я объявила, что меня ждут, и мне срочно нужно уходить.

Наш Клинтон медленно поднялся со стула и направился к выходу. Повернувшись ко мне, попросил: «Пожалуйста, не говорите никому». Я заверила, что конечно, конечно.

Никому –это, очевидно, никому из соседей. Я и не говорила.

Впрочем, теперь ему всё равно.

Спустя три месяца после нашей «беседы» он упал на улице и умер.

Оригинал взят у leonidson в Купание красного кота))
Купание красного кота. Автор - Елена Шумахер



источник

Это было давно...

Георгий Александрович

Георгий Александрович был околопенсионного возраста. Он никогда не выполнял план. Начальница, Мария Лукьяновна, злилась и ежемесячно ругала его на собраниях, где мы отчитывались за каждый пункт плана. Все знали, почему все остальные сотрудники выполнили свои планы, а Георгий Александрович – нет. С утра до конца рабочего дня каждый из нас ловил момент, чтобы обратиться к нему за помощью в каком-нибудь сложном вопросе. Он откладывал свои дела и помогал сотруднику. Георгий Александрович – опытный инженер-конструктор, интеллигентный человек, знал хорошо все те языки, с которых мы старались переводить иностранные рефераты. Видя его, склонённого над заявкой на изобретение в своём углу, трудно было представить, что он прошёл всю войну, до Берлина. А в качестве «трофеев» в отличие от многих, набравших там одежды, посуды, ковров, он привёз диковинные на родине канцелярские штучки вроде степлера, какой-то красивой точилки, чертёжных инструментов и карандашей. В помощи он никому не мог отказать и помогал с максимально возможным тактом. Особенно пользовались переводчики: в трудных случаях пришлось бы рыть и рыть информацию в словарях и технической литературе, а Георгий Александрович легко и сразу отвечал на вопросы, формулировал варианты переводов, какого бы языка это ни касалось: английского, немецкого или французского.

Вера – «француженка» - сидела позади него и почти беспрерывно бубнила свои вопросы. Зачем пытаться изучить элементарные технические понятия, разобраться в каких-то особенностях описанного изобретения, когда можно перевалить проблему на компетентного человека, который в силу своего воспитания не откажет и фактически выполнит за неё работу!

Георгий Александрович ничем не выдавал своего неудовольствия подобной помехой своей работе, ни разу не отказался ответить, разве что пауза между вопросом и ответом становилась длиннее, да голос звучал немного сдержаннее, чем обычно. Все понимали, что пауза вызвана отнюдь не тем, что он задумался, вспоминая или формулируя фразу. Мы возмущённо переглядывались: «Как только Вере не стыдно!» А с неё как с гуся вода!
          Зато у Веры никогда не было проблем с выполнением плана.                              Г

Это было давно...

                                                                         Вера и Виктор Владимирович

      
Виктор Владимирович замещал начальницу во время её отсутствия. Когда это случалось, он охотно участвовал в общих разговорах, развернувшись на стуле в сторону наиболее словоохотливых сотрудников: Надежды Алексеевны и Оли (собственно, уже Ольги Яковлевны). При начальнице ни о каких разговорах никто и подумать не смел. Виктор Владимирович тоже в такие дни, как и все остальные, сидел неподвижно за своим столом. Время от времени он неспешно вставал и, пришаркивая, тихо подходил к шкафу, заглядывал, как бы любопытствуя, не изменилось ли чего, снова притворял дверцы и возвращался на своё место.
           В одиннадцать часов, когда до обеда оставалось ещё два часа, наиболее дерзкие сотрудники отваживались спуститься с нашего третьего этажа на второй, в буфет, где толпились в очереди за булочкой, отвернувшись к прилавку, в надежде, что тайные наблюдатели не узнают и не оповестят коллектив потом  списком нарушителей трудовой дисциплины. Иногда в буфете продавали «для цеха» очень полезные полуфабрикаты, мясо и другие ценные и недорогие продукты, поэтому время от времени рисковал своей репутацией почти каждый.                  Равнодушной к мнению посторонних всегда была Вера, а выше этого всего был Виктор Владимирович. Он степенно являлся в буфет, с достоинством шествовал вдоль очереди прямо к буфетчице, которая, уже завидев его в дверях, презрев нервничающую очередь, ставила для него на тарелочку стакан подогретого молока и свежайшую булочку. Буфетчицы менялись, но все они неизменно бывали чрезвычайно благосклонны к Виктору Владимировичу. Кстати его жена тоже была работником питания. Сколько было ему лет? На мой взгляд, он был глубоким стариком с этой его плешивой головой, взглядом в пол, шаркающей манерой передвигаться. Был, однако, мне случай точно узнать его возраст. Когда нашему бюро пришлось перебираться со второго этажа на третий, в другое помещение, все мы носили стопки книг и журналов нашего огромного патентного фонда, Виктор Владимирович молча уклонился от этой работы. Он прохаживался по коридору, наблюдая за нашей муравьиной суетой. Сотрудницы возроптали, почему он не участвует? Наша начальница Мария Лукьяновна воскликнула: «Как я могу его заставить? А добровольно он не хочет! Я уже просила его!» Я заступилась за беднягу: «Значит, ему здоровье не позволяет. Всё-таки старый человек». На что мне все с жаром возразили: «Во-первых, ему всего 45 лет. Во-вторых, он абсолютно здоров, гордится этим, постоянно хвастается своими методами сохранения здоровья: не напрягаться, не нервничать, вовремя перекусить. А больные люди, по его мнению, вообще не имеют права жить и тратить народные средства на бюллетени и бесплатное лечение.

Однажды Вера неожиданно должна была заменить кого-то в роли мальчика в спектакле своего народного театра. Она озадачилась, где срочно взять белую мужскую рубашку, необходимую ей именно в тот день вечером. Виктор Владимирович проявил участие и предложил одолжить свою, дал свой адрес, чтобы Вера перед спектаклем зашла за ней. Однако, как ни предусмотрителен он был, а не предполагал драматических для него последствий. О своём широком жесте он не успел или не счёл нужным известить жену, зато многочисленные придомовые лавочные бабки радостно доложили ей, что заходила такая-то и такая-то молодуха в её отсутствие. Более того, указали на людей, с которыми Вера здоровалась во дворе, что, разумеется, облегчило розыскные мероприятия супруги Виктора Владимировича. Результатом расследования явилась жалоба-заявление главному конструктору с требованием наказать негодяйку, разрушающую семейный очаг. В заявлении в качестве доказательства делалась ссылка на соседа, с которым Вера здоровалась во дворе, и который отозвался о ней «незаурядная женщина», стало быть, по мнению заявительницы, это прямое подтверждение того, что Вера – охотница за чужими мужьями. Кроме того, бесспорным порочным влиянием Веры объяснялся факт того, что «он давно ничего не мог», а теперь… (точно, она ему какие-нибудь таблетки для этого дела даёт!) ого-го! И, развратник стал такой, говорит, мол, сними, мамочка, рубашку!

Трудно мне представить реакцию главного конструктора на эту жалобу. Однако, не исключено, что в те времена созревающего, становящегося всё более развитым, социализма, подобные жалобы были привычным явлением. Коллективы на собраниях обсуждали подробности семейных проблем товарищей по работе, а сами товарищи таким путём успешно влияли на своих неустойчивых морально половин.

Вера, давясь смехом, рассказывала, как главный вызвал их с Виктором Владимировичем, зачитал жалобу вслух и предложил объясниться. Фигуранты, как могли, объяснили свои обстоятельства. Виктор Владимирович потом извинялся перед Верой. Вера откровенно забавлялась ситуацией. Однако, затем стало не так забавно. Жена Виктора Владимировича, которую, очевидно, не удовлетворил результат рассмотрения жалобы, подстерегала Веру в самых неожиданных местах, выкрикивала оскорбительные вещи. Однажды вломилась в её квартиру (там была только Верина мать, Анна Александровна, не ожидавшая подобной эскапады), по-хозяйски прошла к кухонным принадлежностям, весьма скромным, просторно расставленным в тумбе старенького стола, бормоча, что заберёт свою чашку, которую Вера, конечно же выманила в качестве подарка у её несчастного охмурённого мужа. Всё кухонное имущество так хорошо просматривалось в столе, что поиски чашки тут же и закончились. «Гостья» рванула в комнату, но и тут её ждало разочарование. Полупустой шифоньер в момент продемонстрировал невозможность скрыть какую-нибудь тайну. А кроме него в комнате были только диван и круглый стол. С имуществом у Веры было очень негусто. Верина мать – суровая вообще-то женщина – просто остолбенела и молча следила за этим поисковым вихрем, пока он не исчез за входной дверью.

Виктор Владимирович ещё раз возник, когда я, спустя время работала уже в другом отделе и давно с ним не общалась. Тогда я была в ожидании моей богинечки и старалась, чтобы она там, внутри моего тела, получала побольше воздуха и для этого каждый вечер нарезала круги по разнообразным маршрутам нашего большого заводского посёлка. Ходила я размеренным шагом, чтобы выполнить план прогулки продолжительностью в два часа, после работы по полутёмным,  почти пустым, но очень приветливым улицам. Мне было хорошо, ведь я выполняла свой долг, но скучно. Однажды в идущем мне навстречу и смеющемся мужчине я узнала одного из конструкторов. Тот обрадовался, что можно с кем-то поделиться только что полученным впечатлением и сразу же выложил мне, что только что в окне первого этажа он увидел Виктора Владимировича, протирающего оконное стекло. А так как было известно, что живёт он совершенно в противоположном конце посёлка, наш пешеход, удивлённо притормозил, вглядываясь в старательного помощника по хозяйству. Тот вдруг понял, что привлёк внимание прохожего, присмотрелся, видимо узнал знакомое лицо и… быстро спрятался, присев. Что и вызвало здоровый раскатистый смех, а тут и я на удачу. Забавными наблюдениями поделиться - одно удовольствие! Да, как говорится в таких случаях, Виктор Владимирович любил жизнь во всех её проявлениях.

Это было давно...

                                                                 Вера

        Самая необычная фигура в нашем бюро была Вера – переводчица французского. Не то чтобы она привлекала внимание неземной красотой или острым умом.  Напротив. В течение рабочего дня эта бледная женщина в возрасте чуть за тридцать безразлично и полусонно заполняла тетради так называемых патентных подборок, низко наклоняясь к столу и заслоняясь от всех роскошной занавесью длинных волос. К слову сказать, если другие переводчики старались выбрать для конструкторов наиболее интересные разработки из патентных журналов на английском и немецком языках, то Вера не мучилась проблемами выбора. Выжав из Георгия Александровича квалифицированный перевод, а то и сляпав кое-как по своему усмотрению, она переписывала практически всё подряд.
             Но со стороны начальницы претензий не было. Она жалела Веру. Вера одна воспитывала дочку, которую родила ещё в студенческие годы. Вокруг все знали, как трудно живётся Вере. Только одна Вера, похоже, этого не подозревала. Рабочее время, конечно, было мучительно скучным, но зато у неё был народный театр. И там она по-настоящему жила. На сцене она совершенно преображалась: нежный румянец, горящие глаза, пышные русые волосы! Несомненно, она была одарена. Невозможно было узнать в этой актрисе ту безжизненную, вялую, бледнозелёную Веру, которую мы знали на работе.
              Впрочем, не только на сцене она оживлялась и расцветала. Мне приходилось наблюдать, как жизнь в ней начинает бурлить при приближении интересных мужчин. Но по отдалении оных Вера быстро впадала в спячку буквально находу. Бывали куда более стабильные периоды. Время от времени все замечали, до чего Вера хорошенькая! Чудный цвет лица, глубокий нежный взгляд, необыкновенно привлекательный высокой грудью стан! Всё это означало одно: Вера опять беременна и ей предстоят хлопоты по возврату в «первобытное» состояние и, как правило, переживания в связи с расставанием с напуганным этими перипетиями любовником. Свои проблемы Вера проговаривала то с одной сотрудницей, то с другой, ища понимания и совета. Ставши опять «первобытной», Вера, снова бледнозелёная, тусклая и вялая, пыталась уговорить любовника не увиливать от встреч. А поскольку телефона у неё тогда дома не было, звонила она с работы, по возможности в отсутствие начальницы. А уши других сотрудников не очень-то её волновали. Будучи сама очень миролюбиво ко всем настроенная, Вера того же ожидала и от других. Но её образ жизни был совершенно не близок и даже дик для остальных. Зарплаты ей хватало дня на два – три. Привыкшая к жизни в общежитии, где всё общее, она сразу же кормила и поила друзей из театра. Деньги кончались, но она не унывала. Дочь поддержат мать и сестра. А сама она, когда голод донимал, подходила к кому-нибудь и просила одолжить хоть пять копеек на пирожок. Деньги она, как правило, не торопилась отдать, особенно если это действительно были копейки, но если ей напоминали, она не обижалась и после нескольких напоминаний у кого-нибудь перезанимала и возвращала безропотно.

         Верина мать рано осталась вдовой двумя сыновьями и тремя дочерьми на руках. Будучи женщиной очень решительной, она чётко определила свои возможности и пристроила своих детей кого к разным родственникам, кого – в интернат. Кто-то остался с ней. Вере досталась жизнь у кого-то из родни. Спасибо, дали кров и пищу, а на внимание рассчитывать не приходилось. Но соседом в этой коммунальной квартире был свободный, как говорят, художник. Он не возражал против присутствия девочки в своей комнате, она оказалась внимательным слушателем его монологов об искусстве. А Вера впитала богемный дух как нечто естественное. Есть деньги – принимаем гостей, говорим о прекрасном, нет денег – мирно ждём, когда жизнь повернётся более приятной стороной.
            Окончив школу, Вера поехала из городка, где они жили, в Харьков и поступила в университет на иняз. Жила в общежитии, а на каникулы ездила к маме в гости. Студенческая жизнь только развила задатки, полученные в детстве в общении с художником. Всё общее – учёба, отдых, еда, одежда. Сложности жизни, неприятности делятся на всех и становятся не такими пугающими. Где-то в процессе этой жизни возник спортивный парень, особо обративший на себя внимание Веры. После того внимания, которое молодые люди уделили друг другу, они расстались, а свою беременность Вера восприняла, так же как и всё в своей жизни: как-нибудь устроится. Ничего никому говорить и, тем более, предпринимать она не стала, шёл последний год учёбы в университете. В зимние каникулы снова была у мамы. Прозорливые соседки заботливо обратили внимание Анны Александровны на необычную полноту её дочки. Та приступила-было к разбирательству, но Вера безмятежно (артистка!) напомнила, что в каникулы она всегда набирает вес, и мама успокоилась.
          Вернувшись в Харьков, Вера в положенное время родила, а так как дочку некуда было нести, да и госэкзамены надо было сдавать, Вера поместила её в дом ребёнка. И ничего особенного, её мама тоже в трудные моменты жизни определяла детей в разные места. Тем более, что Вера навещала свою девочку, имя ей дала красивое, редкое, старинное. Закончив учёбу и получив распределение, Вера забрала дочку и отправилась по направлению в Днепродзержинск. Там ей предстояло преподавать французский язык в школе в течение трёх лет. Как и положено было тогда, её обеспечили жильём – комнатой в двухкомнатной квартире. Во второй комнате уже обитала выпускница мединститута – педиатр. И в самом деле, всё образовывалось наилучшим образом. Соседка помогала Вере растить девочку, одежду для неё давали знакомые от своих подросших детей. Одежда была мальчишеская, но какая разница, девочка ещё не понимала разницы. Она подрастала, а Верина родня так и не подозревала о её существовании. Анна Александровна время от времени приезжала навестить дочь, несомненно, гордясь тем, что та получила высшее образование, вот и комнату свою имеет. А ведь это её, уборщицы, дочь. Другая дочь, Надя, постарше Веры, тоже учительница, только украинского языка. Сама Анна Александровна жила с третьей дочерью, ещё старше по возрасту и, хоть и без образования, но, благодаря удачному замужеству, прочно устроенной в жизни.
           Приезды Анна Александровны вносили небольшие коррективы в образ жизни Веры и её соседки. Девочка в мальчишеской одежде выдворялась в комнату соседки, мама однажды лишь спросила, чей это мальчик, удовлетворилась ответом «соседкин» и вопросов больше не задавала, хотя её всё больше раздражало, что «мальчик» заходит в комнату дочери, -  незачем «поваживать». Наконец, когда девочке было уже три года и её трудно было долго удерживать в соседней комнате, Анна Александровна, утомившись прикрикивать на надоедливого «мальчика», который прямо-таки не вылазил из Вериной комнаты, решительно схватила надоеду и поволокла прочь. Верино материнское сердце не выдержало, и она крикнула: «Мама, это твоя внучка!»
            Анна Александровна остолбенела, потрясённая, поняла, что это не шутка и разразилась потоком слёз, упрёков, угроз: «Никогда её не полюблю!». Кончилось дело, однако, тем, что она так же решительно объявила, что здесь девочке не место, она её заберёт с собой. Тогда Анна Александровна с семьёй своей старшей дочери уже жила на тракторном посёлке в Харькове, в том же городе, где и средняя дочь Надя. Только Надя – в центре города в квартире без удобств. Но ничего, семьи у Нади не было, а сама она приезжала к матери и сестре раз в неделю насладиться удобствами ванны. В Харьков приехала и Вера, когда закончился трёхлетний срок, который она была обязана отработать после окончания университета.  Уехала она, не слишком заботясь о долгах, которые наделала, живя в Днепродзержинске. Как-нибудь всё образуется.

Опять её ждала удача: быстро устроилась работать переводчицей на тракторный завод в патентное бюро ОГК. Начальница, Мария Лукьяновна, видно прониклась симпатией к безропотной миролюбивой Вере, да ещё, скорее всего, будучи введённой в курс её жизненных коллизий. Веру поставили на очередь на жильё, и вскоре она получила освобождающуюся квартиру. Это была квартира в доме постройки тридцатых годов с одной двадцатиметровой комнатой и пятнадцатиметровой кухней и считалась однокомнатной. Но все жильцы таких квартир пользовались кухней как комнатой, а газовую плиту ставили в маленькой прихожей, возле входной двери. Водой приходилось пользоваться в совмещённом санузле, в котором даже умывальника не было, только ванна и унитаз. Но и это было счастье – отдельная квартира! А ведь в таких квартирах, бывало, жили по две семьи. Такие коммуналки старались расселить, а Любе повезло: она сразу получила отдельную квартиру.
            Кухонное помещение сразу стала сдавать внаём и таким образом иметь некоторые дополнительные деньги. Это, видимо была идея её матери, потому что количество денег не имело для Веры решающего значения, у всех денег, попадающих в её руки, была одна судьба. Сестра Надя ухитрялась на зарплату учительницы украинского языка и сама хорошо одеваться, и племяннице обновки покупать. Многое девочке доставалось от двоюродной сестры, дочери другой тётки. Обе тётки подкидывали и пропитание. Анна Александровна старалась лишь проконтролировать, чтобы еда попала именно внучке. Но бывало, что она приходила в дом в тот момент, когда какой-нибудь Верин приятель в одиночестве заканчивал обгладывать косточки той курочки, которая предназначалась внучке, ещё не вернувшейся из школы. Поэтому частенько девочка отправлялась после школы к бабушке. Для надёжности. Я хорошо знала все эти обстоятельства, потому что и мне пришлось несколько лет жить у Веры на квартире. На моих глазах её дочка из трогательной искренней девочки превратилась в хитрую, лживую и жестокую. Мне она стала крайне неприятна. И когда появилась возможность съехать от них, я с радостью это сделала.

           А вот интересно, раньше, когда старинные мореплаватели запечатывали своё обращение неизвестно к кому в бутылку и бросали её в море-океан, не так уж много, наверное, у них было бумаги, чтобы написать, да и с бутылками, возможно, были проблемы? Конечно, если моряков болтала стихия на солидном судне, то – вряд ли! Скорее всего, с опорожняемыми бутылками напряжёнки не было, да и судовой журнал, в крайнем случае, мог послужить источником бумаги для посланий. И морские волки могли время от времени снова закидывать в пучину вод свои бутылочные послания.

           А вот если людей болтало на плоту? Ну, тогда, очевидно, вообще не до писем было. Удержаться бы как-нибудь! Уцелеть!

           Именно эта мысль была основной в моём мозгу в прошедшие две недели. Что в городском быту может сравниться с неукротимой силой стихии? РЕМОНТ!

           Выходишь в это «плавание» с радужными, самыми благостными намерениями, ничто, как говорится, не предвещает.

Кажется, - я ведь по-скромному, без каких-то сверхъестественных затей!

Прошли те времена, когда я, свирепо экономя, сама залепливала трещины в потолке, клеила бумажные обои, шпаклевала, зашкуривала, красила пол… Сейчас – другое дело. Куплю всё, что необходимо, заплачу, сколько потребуют и предоставлю специалисту сделать всё профессионально. А сама буду в сторонке ожидать окончания своих непритязательных пожеланий.

Когда специалистка приветливо согласилась сделать всё, что я хотела, я её полюбила сразу от всей души! Изо всех сил старалась сделать её пребывание в моей квартире удобным, не фиксировать своё внимание на том, что швабру и половую тряпку она полощет в ванне, в качестве тряпки для вытирания обойного клея взяла полотенце из кухни, на стремянку вознамерилась положить стопку книг под ноги для достижения нужной высоты…Но сил моих на это оставалось всё меньше. Моя первоначальная эйфория быстро сменялась глухим недоброжелательством, которое переросло в едва сдерживаемую ненависть. Но стихия – она такова, что ей безразличны людские чувства. Она бушует независимо от наших любви или ненависти и утихает, когда сочтёт нужным.

И вот сейчас я в тишине пытаюсь прийти в себя, прислушиваюсь, осталась ли я в целости и сохранности после бури. И, кажется, снова возникает потребность вытаскивать из глубин памяти то одно, то другое, записать и отправить в интернетное пространство.